Nocuus
Ах ты, гравитация, бессердечная ты сука
Название: Ещё немного лжи
Серия: О вкусах, цветах и ароматах
Автор: Nocuus
Бета: Ник Иванов
Пейринг: Гермиона Грейнджер; Беллатриса Лестрейндж; Гарри Поттер/Флер Делакур; Драко Малфой; Луна Лавгуд
Рейтинг: R
Жанр: Angst/AU
Размер: Миди
Статус: Закончен
Саммари: Лунный свет лживо искрится в ночи, освещая витиеватые петли кровавых следов. Гермионе нужно пройти по ним, ступив на каждый отпечаток. Она должна понять, кто их оставил и как ей вернуться домой. Гермиона во что бы то ни стало должна сохранить тайну, укрыв её в запутанных петлях лжи.
От автора: Миник является четвертой предысторией к Привкусу корицы.

Ещё немного лжи

— Мы часто играли в эту игру с сестрой…

Нежный, переливчатый голосок Флер заполняет Гермиону без остатка, позволяя утонуть в чарующей вейловской магии, которая, кажется, может овладеть любым живым существом даже на расстоянии. Гермиона воскрешает в памяти каждое её слово и жест, в душе поражаясь, насколько милой может быть импульсивная жестикуляция, которой Флер пыталась заменить половину своей речи. Снова и снова она воссоздаёт в своей памяти тот изящный жест, каким вейла сотворила переливчатый, чуть серебристый образ маленькой мантикоры. Гермиона помнит, как хвост, полный смертоносного яда, энергично размахивал из стороны в сторону, будто у маленького игривого котёнка, собравшегося прыгнуть на цветной бантик. Но больше всего её поразило лицо, которым обладала эта мантикора.

Лицо Гарри Поттера.

Из золотого мальчика Британии Флер сделала самого опасного хищника магического мира. Беззаботно рассматривая всех волшебников, которые, разинув рты, глядели на зверя, он вальяжно потянулся, отряхнув свою густую гриву. Будь этот зверь настоящим, Гермиона уверена, что грива его была бы чёрной, а глаза — ярко-зелёными, полными безграничного счастья. Ведь будь Гарри Поттер мантикорой, он был бы свободен ото всех человеческих бед, он создавал бы несчастья другим. Дымчатая мантикора подпрыгнула, будто стараясь поймать что-то невидимое в воздухе. С задорной мальчишеской улыбкой Гарри смотрел на свою львиную лапу, словно раздумывая, стоит ли уничтожать хрупкую невидимую душу, попавшую ему в лапы.

Когти разжались, но раны были столь глубоки...

Воскрешая в памяти тот вечер, Гермиона вспоминает ещё один дымчатый образ. Тонконогое существо таращилось на неё огромными глазами, выполняя причудливые, слегка странноватые движения. Гибкое, гладкое тельце зверька серебрилось в мареве созданного для него магического дыма, распределяя крупицы магии по своим следам. И сначала Гермиона задавалась вопросом: зачем он это делает? Был ли какой-то смысл в существовании столь нелепого существа, что топталось своими не в меру большими ступнями, оставляя за собой столько следов? Лишь сейчас она поняла, что это существо с её лицом плело витиеватую дорожку едва заметных отблесков для того, чтобы она смогла найти дорогу домой.

Гермиона Грейнджер была застенчивым лунным тельцом.

Позволяя воспоминаниям о том чудесном вечере заполнять тело, Гермиона надеялась, что неведомая вейловская магия покорит её, оставив в душе приторно сладкий привкус обмана, забивая собой агонию её истерзанного тела. Ей хотелось бы верить, что магия этого мира работает именно таким образом и что, открыв глаза, она окажется в гостевой спальне дома Флер на берегу океана. Распахнёт тяжёлые шторы и будет наблюдать за тем, как восходящее солнце золотит барашки набегающих на белёсый пляжный песок волн. Всеми фибрами своей истерзанной души Гермиона хотела бы очутиться там — рядом с молчаливым Гарри, сосредоточенно составляющим планы поисков очередного крестража; бестолково пытаться помогать Флер с приготовлением пищи, втайне наслаждаясь тем, что именно вейле приходится готовить; ей хотелось бы оказаться напротив Рона за шахматным столом, прекрасно зная, что заранее разгадает комбинацию, по которой он будет играть. Гермионе хотелось быть вместе с ними, поэтому она так старательно вписывала свою призрачную, сотканную из воспоминаний, фигуру рядом с друзьями.

Пусть это и было лишь в её мечтах.

Но, открывая глаза, Гермиона всегда видит тёмный каменный потолок. Она смогла рассмотреть в нем ряд выбоин, нанесённых, должно быть, камнем. Кто-то из прежних узников этого подземелья бросал его в потолок, быть может, желая, чтобы на обратном пути он размозжил ему голову. Пока для неё оставалось загадкой, как тот пленник нашёл орудие своей свободы в этой маленькой каменной клетушке, где есть только дверь и решётка, разъединяющая одну клетку от другой.

Капли конденсата размеренно разбивались о холодный пол, на котором лежала Гермиона, напоминая ей, что бьются за свободу пока только они, упорно разыскивая для себя путь прочь из этого мешка, полного забытых смертей. Сквозь звуки расшибающейся воды и тихого то ли поскуливания, то ли напевания она слышала куда более опасные звуки.

Уверенные. Размеренные. Шаги.

Гермиона знала, что будет, если к тому моменту, как её мучитель придёт, она не встанет с пола, но сил не было ни на одно движение. Ей нужно было постараться спрятать оставшиеся у неё крупицы счастливых воспоминаний поглубже, чтобы до них нельзя было добраться и уничтожить. Она не должна была потерять этот последний, ещё отливающий серебристым маревом волшебства, кусочек своего счастливого прошлого.

Ведь она так легко позволила забрать у неё размытые детские воспоминания, полные обидчивых выкриков одногодок, предпочитающих пинать футбольный мячик на поле, чем изучать что-то новое в тихих, пыльных помещениях библиотеки. Им было невдомёк, что помимо обретения прекрасных знаний, например, о все том же явлении конденсации, которое она наблюдает уже довольно долго, в библиотеке можно было просто любоваться танцем пылинок, вырисовывающих простую человеческую магию на рыжем солнечном свете. Гермионе всегда было интересно узнать, какие тайны хранят в себе эти пылинки, видевшие, наверное, не одно поколение семей, живущих в Лондоне. Тогда, засиживаясь в читальном зале допоздна, она мечтала научиться читать мысли.

Теперь она это умеет.

Затем она легко отдала свои школьные воспоминания, отчасти потому, что они были похожи на детские. Гермиона начала бороться лишь за те, в которых были Гарри и Рон. Загнанная в тесную клетку, она могла только огрызаться в ответ на действия её мучителя, надеясь, что однажды он совершит ошибку и у неё появится возможность бежать. С каждой новой порцией боли надежд на счастливый побег становилось все меньше и меньше. Как тогда, когда они разделились, чтобы спастись от егерей. Выбранная наугад тропинка привела Гермиону к холоду каменных стен и жару агонизирующего тела. Именно поэтому ей пришлось начать обращаться к своим счастливым воспоминаниям, чтобы хоть на немного, хоть призрачно, но уменьшить остаточную боль, терзающую её тело.

Медленно, но верно начали умирать воспоминания о первых годах в Хогвартсе — сколько бы сил она ни затрачивала, пытаясь воскресить в мыслях прекрасный свод Большого зала или уютную атмосферу гостиной Гриффиндора поздним вечером, когда они оставались втроём у камина, наслаждаясь тишиной и составлением бессмысленных детских планов по поимке призрачных врагов, воспоминания не возвращались к ней. Гермиона знала, что все это когда-то было в её жизни, но уже не могла припомнить, счастлива ли была в те моменты. Яркие картины прошлого тускнели одна за другой, пока в её распоряжении не осталось всего одно видение, уже начавшее тускнеть, но, благодаря чудесной вейловской магии, ещё не потерявшее былого очарования.

Скоро она потеряет и его.

Петли скрипят. Дверь приоткрывается. Яркий свет бьёт в чуть приоткрытые глаза. Почему-то на ум Гермионе приходит простое заклятие, способное справиться с проблемой скрипучих петель. Но измученный ожиданием рассудок напоминает ей, что петли не приводят в порядок именно затем, чтобы их звук наводил трепет на узников клеток, предвещая новую порцию боли, а может, и скорую смерть.

— Грязнокровка!

Возможно, когда-то давно Беллатриса Лестрейндж была красивой женщиной с глубоким томным голосом. Быть может, когда-то давно хогвартские профессора ставили её успехи в магическом искусстве выше, чем у остальных чистокровных отпрысков благородных семей. Должно быть, она кружила головы своей силой и силой своей убеждённости идее. Окажись идея не настолько пагубной, то Беллатриса Лестрейндж не стояла бы сейчас, сжимая в руке свою кривоватую волшебную палочку, предвкушая, как заставит грязнокровку кричать и скулить.

Быть может, Гермионе стоило прекратить раздумывать о несбыточном.

— Фанатичка!

Привычно огрызаясь в ответ, Гермиона находит в себе силы встать с пола, чтобы смотреть в безумные глаза ведьмы, преданно служащей Тёмному лорду, на равных. Она сама не понимает, откуда взялись эти силы, будто Беллатриса наложила на неё Империо, как только вошла в камеру. Но это не так: Белла уже давно оставила попытки подчинить себе Гермиону этим заклятием.

Воля грязнокровки слишком сильна.

Волю эту нужно сломить.

Эту игру они ведут уже не одну неделю, не приближаясь к своим целям ни на один шаг. Каждый болезненный акт этого кровавого представления стал для них чем-то крайне необходимым: Беллатриса наслаждается, зная, что всегда сможет спуститься в подвал дома сестры, чтобы помучить подружку Поттера. Пусть она не та, кого он трахает, но она знает больше его тайн, чем кто-то другой, и, когда Белла её сломает, а это непременно случится, то преподнесёт голову ненавистного шрамоголового мальчишки своему Лорду. Делая очередной ход, Лестрейндж успевает заметить панический страх в глазах своей жертвы, прекрасно понимающей, с чего начнётся новый круг пытки.

— Круцио!

Мастерски владея заклятием боли, Беллатриса направляет его на ноги, чтобы ненавистная ей грязнокровка оказалась на коленях. Может быть, волю её пока не удалось сломить, но тело подчиняется Белле беспрекословно.

Скуля в агонии, Гермиона сжимает кулаки. Кажется, что ноги её опустили в кислоту. С каждой секундой от них остаётся все меньше, ведь кожа лопается, разъедаемая болью, оголяя мышцы и сухожилия, скоро должны показаться белёсые кости. Её убивают, медленно и по частям, и ей бы ползти прочь от своего палача, но сил нет.

Есть только крик. Неистовый. Агонизирующий.

Гермиона орёт, причиняя себе этим ещё больше страданий. В тесной каменной клетке крику некуда деться, и он возвращается, давя на её сознание сильнее, чем пыточное заклятие. В этом иступленном вопле отчаяния, множество раз отражённом от стен, эхом звучит её собственный голос, сурово говорящий, что такова судьба — умереть в темноте от боли; сойти с ума от неуёмней убеждённости безумной идеи.

— Где прячется мальчишка?

Беллатриса снимает заклятие, давая своей жертве спасительную передышку и силы для того, чтобы ответить на вопрос. Только вот Гермиона почти не чувствует разницы: в её сознании до сих пор звенит собственный суровый голос; ног она почти не чувствует и боится взглянуть на них, хотя и понимает, что их не разъела кислота. Это всё её мозг, он играет с ней в безумную игру, выдавая за действительность безжалостный умысел волшебницы, держащей в руках волшебную палочку.

— Такая глупая-глупая, грязнокровка, неужели ты не понимаешь, что твой герой сбежал, спрятался и позволяет другим умирать за себя?

Сквозь суровость собственных криков, крутящихся в сознании, до Гермионы доносятся насмешливые речи Беллатрисы. Она пытается её сломить, безумно желая вызнать местонахождение дома Гарри и Флер. Ей нужно задеть девчонку за живое, чтобы обида или отчаяние от безысходности выдали тайну. Но в Гермионе осталось так мало живого, что язвительные замечания Лестрейндж лишь царапают воздух вокруг, не добираясь до цели.

— Неужели не понимаешь, что освободишься, выдав мне Поттера?

Гермиона прекрасно это понимает. Иногда, прислушиваясь к тоскливому перестуку капель, она позволяет себе подумать, что будет, если она выдаст тайну. Беллатриса тут же доложит обо всём Тёмному лорду, и он вместе со всем ближним кругом явится в дом Гарри. Разумеется, обитатели дома дадут бой нападающим, но почему-то, в мыслях Гермионы, верх в схватке всегда одерживали слуги Тёмного лорда. Не то чтобы она не верила в силы своих друзей, но вокруг неё было столько тьмы, что Гермиона постепенно начала терять веру в то, что у света хватит сил победить. Пока им удавалось только рассеяно гореть, вселяя слабую надежду в сердца простых волшебников. Они не одержали ни одной победы, позволяя загнать себя в подполье, выбираться из которого с каждым днём стало все сложнее.

— Нет.

Полчища отказов, из которых постепенно ускользала былая гордость и уверенность, всколыхнулись, получив ещё одного своего брата — совсем слабого и сломленного. Беллатриса заливисто смеётся, понимая, что сокрушила пленницу, осталось совсем чуть-чуть, и она выдаст ей тайну. Невольно, лишь на мгновение, Белла восторгается этой грязнокровкой, скулящей у её ног. Она продержалась под пытками не один месяц, прежде, чем дух её начал сдавать. Эта грязнокровка оказалась куда сильнее никчёмных Лонгботтомов, сошедших с ума от таких же манипуляций. Но миг восхищения прошёл так же быстро, как и наступил, уступая своё место страсти к пыткам. Беллатриса бросает пыточное заклятие, направляя его на сжатые кулаки, и держит его, пока от стен вновь не начинает отражаться отчаянный вопль.

Скоро и тело, и дух грязнокровки будут принадлежать Беллатрисе.

Дверные петли скрипят, мурлыча сладостное обещание скорой встречи. Гермиона старается не прислушиваться к звукам удаляющихся шагов; пытается заставить своё сердце не стучать так неистово счастливо. Это ещё не конец, лишь небольшая передышка перед тем, как Лестрейндж найдёт достаточно большой прут и, придав ему достойную форму, переломит им хребет своей пленницы, вызнав все интересующее. Прикрывая глаза, Гермиона силится привести дыхание в норму и взять под контроль нервно трясущиеся конечности. Подвывания из соседней камеры становится громче и, к своему изумлению, Гермиона улавливает в них мотив. Такой же мрачный и страшный, как и то место, в котором они похоронены заживо, такой же гипнотический, как и желание жить.

Грань её веры истощена до предела.

Домовик с лёгких хлопком появляется в камере, он принёс скудный паек, не дающий заключённым умереть раньше времени от голода и истощения. Гермиона уже не обращает на это запуганное лопоухое существо никакого внимания. Ещё на первой неделе своего заключения она выяснила, что эльф забит и вымуштрован до такой степени, что начинает выкручивать себе уши при одном взгляде на узника. Хлопок от его перемещения послышался ещё несколько раз, прежде, чем звуки в подземелье умерли. Вода кажется солоновато-горькой то ли из-за крови прокушенных губ, то ли из-за затхлости помещения, но почему-то на ум лезут строки из учебника зельеварения. Любисток должен иметь такой привкус, а он входит в состав дурманящей настойки. Облизывая губы, Гермиона хрипло смеётся, кажется, она начинает понимать Грюма.

Жаль, обстоятельства не в её пользу.

Откидывая жестяную миску прочь, Гермиона растягивается на холодном полу, надеясь, что холод заберёт у неё последние силы и окунёт в тёплую тьму. Прикрывая глаза, она вновь вслушивается в навязчивый перезвон капель и тихий скулёж из соседней камеры. Она даже не осознает, когда к этим привычным звукам примешивается смущённое бормотание Гарри. Резко садясь и распахивая глаза, Гермиона видит его стоящим на расстоянии нескольких шагов, он сжимает наколдованный букет цветов. Их искусственность заметна, так как цвета слишком ненастоящие и яркие. Гарри исступлённо бормочет, пытаясь придумать, для чего ему эти цветы. Отнекиваясь от очевидного, он спонтанно вспоминает названия различных зелий, в которых могли бы использоваться эти растения, окажись они живыми. Её храбрый друг никак не желает выдавать имя девушки, которая ему так нравится. Понимая, что его загнали в угол, Гарри отмахивается, легко уничтожая букет, и уходит с высоко поднятой головой.

Гермионе хочется смеяться и плакать.

Она, наконец, сошла с ума.

Ведь она прекрасно помнила тот вечер, когда они с Роном поймали Гарри в одном из школьных коридоров, сжимающим в руках свой нелепый букет. Кажется, Рон пытался делать вид, что ему совершенно неинтересно, в кого влюбился его лучший друг. Наверное, уже тогда он ревновал и был огорчён от мысли, что и в этом Поттер его превзошёл. Сначала — стал участником Турнира Трёх Волшебников, а теперь — нашёл девушку. А вот ей не хотелось так быстро сдаваться. Возможно, всему виной женское любопытство, а может, она просто ревновала, не желая отдавать своего друга кому-то ещё. Гермиона до сих пор с гордостью вспоминает, как ловко выкрала из чемодана Гарри Карту Мародёров и устроилась с ней в библиотеке, рассматривая множество помеченных именами точек, в поисках той, что звалась бы Гарри Поттер. Сначала, увидев имя девушки, с которой встречался Гарри, Гермиона опешила от удивления. Флер Делакур — чемпионка Шармбатона и соперница Поттера в Турнире. Коварная вейла решила околдовать самого младшего участника соревнования — так она решила, когда первоначальный шок прошёл.

Коварная вейла и глупый мальчишка, вечно попадающий в неприятности.

Гермиона потратила много времени на то, чтобы зародить в душе Гарри сомнения насчёт его девушки. Так ли он был ей интересен, как кажется? Она даже подстроила, чтобы старшекурсник с Пуффендуя напал на Флер, прижав к стене с единственным намерением поцеловать. Но все закончилось совершенно не так, как Гермиона предполагала: Гарри проклял и без того одурманенного мальчишку, и ей впервые пришлось устыдиться своих поступков.

Порой она думала, что все люди злы, и только Гарри её не предаст.

Из соседней камеры доносится тонкий вскрик, впервые она слышит что-то ещё, кроме мелодичного поскуливания. Оборачиваясь к решётке, Гермиона снова видит Поттера: он сидит на корточках, совсем рядышком, и смотрит на неё серьёзно и задумчиво. Подсознание подсказывает, что нужно что-то сказать. Нужно узнать, настоящий ли он.

— Откуда ты знаешь, что она действительно любит тебя, а не забавляется со скуки? — с языка слетает совершенно неуместный вопрос. В испуге Гермиона закрывает рот руками, будто сможет вернуть все свои слова обратно. Но нет, они насмешливо звенят, окружая их повсюду. Гарри не хмурится и не злится, кажется, он совершенно не разочарован из-за недоверия подруги.

— Я просто знаю это, Гермиона, — в его голосе лёгкость и уверенность, которой она ещё ни разу не слышала из его уст. — Я всегда ощущаю, когда она рядом. Мне кажется, я смог бы даже сказать, что она чувствует в тот или иной момент. Она не видит во мне золотого мальчика, победившего в годовалом возрасте Тёмного лорда. Для Флер я просто Гарри.

Просто Гарри.

Слова висят в воздухе, и Гермионе кажется, что она могла бы их даже потрогать. Окажись её друг — просто Гарри — все было бы таким обыкновенным. Они бы учились магии в одной из самых старинных волшебных школ. Возможно, между Гарри и Роном не было бы зависти, ведь они были бы заурядными мальчишками без славы и особых талантов. Как и большинство гриффиндорцев, они бы строили козни слизеринцам, стараясь обойти их в любом состязании и выиграть кубок школы. Они бы прожили своё детство без переживаний и сожалений.

Просто. Как и полагается всем подросткам.

Будто слыша её мысли, Гарри искренне улыбается и протягивает руку, чтобы помочь встать. Руки Гермионы дрожат, но она упорно тянется, желая коснуться шероховатой, чуть грубоватой ладони друга. Пальцы её касаются лишь пустоты: вязкой и холодной, а Гарри осыпается пеплом на грязный пол.

Она сходит с ума. Все это из-за зелья.

Ей нужно просто подождать и не реагировать на происходящее.

Она просто должна перестать доверять разуму и сердцу.

Магия вьётся по её жилам, отравляя тело. Волшебство, которым Гермиона всегда восторгалась. Ведь с помощью заклинаний можно было превратить один предмет в другой; создать себе новый образ и затеряться в толпе; в мгновение ока уничтожить то, что не могло уничтожить время. Гермиона считала, что нет ничего прекраснее магии, которой обладали волшебники, пока не увидела, как колдуют вейлы. Флер казалась ей сотканной из самого яркого ведовства, неистового ревущего, как пламя огня. Вейла могла подчинить своей воле любого волшебника, а предпочла покориться нелепому мальчишке, ворующему для неё цветы.

Несмотря на все свои раны, полученные из-за заколдованного Крама и живой изгороди, Флер беспокоилась лишь о Гарри, ловко смывая с него кровь и заживляя ужасную рану на его руке. Она не отдала его мадам Помфри, пока сама не убедилась, что с ним все хорошо. Флер была вейлой, пойманной в сети своей странной привязанности к золотому мальчику Британии на пороге новой войны. Она могла бы сбежать из страны, могла бы закрыться в стенах своего фамильного особняка, надеясь, что зло из Британии никогда не придёт в её дурманящую страну, не тронет её семьи. Но коварная вейла предпочла остаться рядом со своим глупым мальчишкой; купила дом на берегу океана; стала членом ордена Феникса.

Гермиона ещё никогда так не ошибалась в людях.

Стараясь запретить своему разуму думать и вспоминать, Гермиона всматривается в танец разбивающихся капель; в каждой из них замечая очередную картинку своей жизни. Возмущённый голос Гарри звенит, и он тянется рукой, будто стараясь поймать летящую каплю. Невольно, Гермиона улыбается, она уверена, что он её поймал, ведь Поттер прирождённый ловец: он ищет маленький золотой мячик в небе, чтобы закончить поединок и стать победителем.

— Нюхлер? Почему я стал нюхлером?

Разгадав образ, который парил над его головой, изумляется Гарри. Он с прищуром смотрит на улыбающуюся Флер, которая создала этот дымчатый силуэт. Гермиона всегда чувствовала себя немного чужой, когда они смотрели так друг на друга, будто в комнате никого кроме них нет, словно во всём мире никого нет. Нашедшие своё счастье, несмотря ни на что.

— Ты же ловец!

Флер искренне смеётся, и её голос разлетается тысячами колокольчиков, наполняя Гермиону покоем. Пусть она сходит с ума, но это так приятно. Она наблюдает, как Гарри создаёт золотистый зайчик, и он скачет по тёмным стенам, а за ним мчится серебристый нюхлер. Направляя поток яркого света выше и выше к потолку, Гарри смеётся, наблюдая за комичными попытками маленького зверька подпрыгнуть так высоко. Смех его обрывается так быстро, что когда Гермиона переводит взгляд с растворяющейся в воздухе фигурки нюхлера на Гарри, то не может понять, что происходит. Ей кажется, что её друга душит серебристая верёвка. Картина эта настолько сюрреалистична, что Гермиона встряхивает головой, пытаясь смахнуть пелену слез с глаз, стараясь не смотреть на то, как ужасная змея Тёмного лорда рвёт глотку Гарри Поттера.

Алая кровь бежит на каменный пол.

Силясь отползти от струйки крови, преследующей её, Гермиона задевает жестяную миску. Жестянка громко бренчит, напоминая, что колокол всегда звенит по чьей-то жизни.

— Нет!

Их крики с Флер сливаются в один, но только вейла бросается к израненному телу, а Гермиона все дальше пятится в отчаянии. Всегда изящные движения Флер замедляются, становясь растянуто опасными, неправильными, смертельными. Гермиона отступает, загоняя себя в угол каменной клетки — в самый ужасный из своих снов. Ей хочется закрыть глаза, чтобы не видеть, как гаснет прекрасный образ девушки, которую она хотела бы назвать своей старшей сестрой; хочется зажать уши, чтобы не слышать надтреснутый жалобный вой одиночества. Если бы только она могла, то непременно сделала бы это, но в силах Гермионы только смотреть и умирать вместе со своими видениями.

Безжалостными, наполненными серебристым маревом волшебства, фрагментами её медленно тлеющей души.

— Прости меня!

Крик Гермионы звенит эхом, стремясь рассыпать образ, внушающий ей животный страх. Она заранее знает, что никогда не сможет вымолить прощения; видит это в изменении всегда прекрасных черт. Острые вейловские когти могут вырвать сердце из груди противника; огонь, горящий в их жёлтых глазах, выжечь душу предателя. Гермиона прекрасно знает это, она видела, как Флер убивала, потому что им не хватило духа.

Она немного зверь.

Она немного безумна.

Она стремится вырвать собственное сердце из груди.

— Прости меня... Я не смогла... Прости меня...

Сколько бы Гермиона ни просила, ей не вернуть Флер утраченного. Ей не возвратить вейле смысла жизни — не воскресить Гарри Поттера. Она предала их — выдала тайну. Закусывая большие пальцы до кости, лишь бы не кричать, лишь бы не выть вместе с Флер, лишившейся всего, Гермиона жаждет, чтобы Беллатриса Лестрейндж пришла и забрала её жизнь. Ведь такова участь всех предателей, всех грязнокровок — умереть в безверии, в темноте и страхе, сошедшими с ума.

Размазывая слезы и кровь по лицу, Гермиона хочет, чтобы все прекратилось. Она алчет расправы над собой. Где же тот узник нашёл камень? Как же ей отнять свою жизнь, чтобы никогда не услышать из искривлённых уст Беллатрисы роковых слов о смерти её друзей. Гермионе незачем жить в мире, который покинула надежда. Прутья соседней камеры единственное, что кажется не таким монументальным и прочным, как каменные стены, хранящие в себе души множества сошедших с ума. Если ей удастся добыть один из прутов — она сможет себя убить.

В вальсе боли её хаотичных видений Гермиона приближается к цели, касаясь рукой холодного металла. Испачканные в крови руки, кажется, и не принадлежат ей вовсе — это руки Флер, на которых навечно застыла кровь Гарри. Запеклась смертельная агония великой любви. Срываясь, Гермиона кричит. Неистово. Вкладывая в этот крик последние крупицы своей души и рассудка. Она призывает своего мучителя, зная, что Белла где-то рядом, наслаждается воплями и ликует от осознания того, что уничтожила её.

— Гермиона.

Холодные тонкие пальчики касаются её рук, обрывая неистовый крик. Гермиона уже не понимает, где явь, а где дурман, но она рада, что видит это лицо перед собой.

Луна Лавгуд.

Самая странная девчушка из всех, когда-либо виденных Гермионой в жизни. Она казалась такой похожей на Флер, но вейла лишь улыбнулась, когда однажды Гермиона набралась смелости признаться в своих мыслях. "Мисс Лавгуд прекрасна, Гермиона, и ей не нужно быть похожей на кого-то. Её взору и сердцу открыто больше, чем нам с тобой." Слова Флер причудливым перезвоном висят в воздухе, и, оглянувшись назад, чтобы взглянуть на вейлу, Гермиона жалобно всхлипывает, замечая алую кровь, разливающуюся по каменным плитам.

В руке Флер зажато её сердце. Даже звери не могут жить без любви.

— Гермиона, — мечтательный голосок Луны, заставляет Гермиону оторвать взгляд от прекрасного мёртвого лица.

— Я не справилась, Луна. Я их убила, — надорванный голос хрипит, но Гермиона упрямо повторяет слова, желая, чтобы они обрели силу, способную уничтожить её.

— Пройди по узору — он приведёт тебя домой, к тем, кого ты любишь.

Голос Луны серебрится пылью, оседая на хрупкую, измученную фигурку Гермионы. Её слова отдают вяжущим привкусом черёмухи на языке, не дающим сказать ни слова лжи. Всматриваясь в голубые глаза девушки, Гермиона видит в них лунный свет, будто призывающий её начать танец, вытаптывая замысловатые узоры следов. Руки соскальзывают с прутьев решётки и, оборачиваясь, Гермиона видит отпечатки замысловатых петель повсюду. Они горят в алой крови Флер, покрывают её сердце завитушками, переходя на руку и тело — к зияющей в груди дыре. Руки Гермионы дрожат, но она должна коснуться разорванной острыми когтями плоти. Она обязана увидеть последний завиток узора на её дороге домой. Серебристым маревом дурмана распадается бледное тело вейлы, стоило только его коснуться. На руках Гермионы лишь её кровь, текущая из прокушенных пальцев.

Дверные петли поют свою песнь.

На этот раз Беллатриса не намерена вести их обычную игру, она уже знает, что её узница сломлена, осталось нанести на неё последнюю метку. Верёвки выскальзывают из волшебной палочки, пеленая и без того не способную сопротивляться девушку. Белла подвешивает свою жертву у стены, наслаждаясь полной покорностью; ликуя от того, что в карих глазах уже нет былой дерзости.

Со льва содрали шкуру, превратив в мёртвого кота.

— Знаешь, я подумала, что должна напомнить тебе, кто ты есть, — насмешливо тянет Беллатриса, убирая волшебную палочку в карман и доставая кинжал.

В её длинных, узловатых пальцах лезвие крутится так же легко и опасно, как и палочка и, невольно, Гермиона любуется мастерством Лестрейндж. Да, скорее всего, сейчас её убьют, но всегда нужно отдавать должное убийце. Беллатриса смогла сделать из медленной смерти Гермионы Грейнджер целое представление со множеством актов. Она сделала судьбу гриффиндорки более драматичной и горькой, томяще долгой и полной лжи, ведь ни одного истинного слова она не смогла от неё добиться, даже используя сыворотку правды. Всегда гонящаяся за новым знанием, Гермиона нашла способ быть неуязвимой для этого зелья. Она медленно травила себя ядом, вступающим в силу только при попадании в организм ингредиентов сыворотки. Из правды, столь желанной для слуг Тёмного лорда, Гермиона сделала своё оружие свободы. Смерть забрала бы её раньше, чем подействовала бы сыворотка. Так жаль, что Беллатриса Лестрейндж была столь искусной ведьмой в прошлом и смогла сделать выводы из своего заточения в Азкабане, выяснив на собственной шкуре, как может сломать душу холод каменных стен.

— Я знаю, кто я, — кривя губы в усмешке, хрипит Гермиона. — Знаешь ли ты, кем стала?

Беллатриса смеётся, в тайне наслаждаясь этой последней вспышкой неповиновения. Все же в большинстве львов было что-то нерушимое до самого конца. Лезвие блестит в длинных пальцах, рисуя первый росчерк на левом предплечье. Гермиона стонет, вздрагивая рукой, отчего дальнейшая кровавая полоса выходит не такой ровной, чуть портя метку, наносимую на её руку. Это лишь раззадоривает Беллатрису. Она отпускает лезвие из рук, позволяя ему зависнуть в воздухе на несколько мгновений, чтобы вновь продолжить терзать плоть, выводя столь любимое ругательство на руке пленницы.

Из последних сил борясь с собой, Гермиона отводит глаза от перепачканного в её крови ножа, чтобы тут же наткнуться на изучающий взгляд чёрных глаз. Беллатриса стоит слишком близко, отчего Гермиона может почувствовать чуть сладковатый аромат её кожи, непременно напоминающий ей о запахах умирающей осени. Жёсткие пальцы хватают за подбородок, принуждая смотреть прямо в лицо, не отводя глаз, и Гермиона на мгновение задумывается, касались ли эти пальцы кого-нибудь нежно, оставляя за собой эфемерный след ласки и заботы.

— Этот шрам на моей руке всегда будет правдой, — выдыхает Гермиона, смотря в чёрные глаза. — Метка на твоей руке всегда будет клеймом рабства.

Пальцы сжимаются сильнее, лезвие делает очередной надрез глубже, чем остальные. Они обе знают, что пришло время, когда Гермиона больше не может лгать, оберегая покой других, пришло время защищать себя. Беллатриса кривит губы в подобии саркастичной улыбки, хотя больше всего ей хочется впиться в губы этой грязнокровки и оторвать ей язык, чтобы больше она никогда не смогла оскорблять её Господина и всех чистокровных волшебников.

— Этот шрам на твоей руке навечно станет клеймом твоего предательства и победы моего Господина, — шепчет Белла, наклонившись к самому уху. Ей нравится ощущать трепет юного тела, содрогающегося от боли, которую она причиняет, и от угрызений умирающей совести. — Где прячется Гарри Поттер?

Главный и единственный вопрос, ответ на который во всём магическом мире знала только одна грязнокровка, был задан. Беллатриса шла к этому моменту несколько долгих месяцев: злясь, когда настырная девчонка не сдалась, предпочтя скулить от боли, рвать себе жилы, но не предавать друзей. Верность эта была бы похвальной, если бы она хранилась нужному человеку. Когда боль не помогла развязать язык, Белла обратилась за помощью к сыворотке правды. С непередаваемым наслаждением она смотрела, как Северус капал в рот своей бывшей ученицы смертельную для золотого мальчика дозу бесцветной жидкости. Но и тут грязнокровка превзошла все их ожидания. Она принимала яд, медленно наращивая его дозу, чтобы даже капля сыворотки правды, оказавшаяся на её губах, спровоцировала приступ удушья. Снейпу еле удалось откачать грязнокровку.

Именно в этот момент зародилось восхищение.

Восхищение молодостью и безумностью, на которую эта молодость может толкнуть. Гермиона задала медленный темп их смертельной игры, но последний ход все же оказался за Беллатрисой.

Единственная непостижимая и удручающая истина всех хранителей заключена в том, что все они жаждут выдать тайну. Беллатриса день изо дня смотрела на человека, посмевшего поддаться искушению, точно зная, что он обрекает этим своих друзей на верную смерть. Теперь Хвост скулит по ночам, умоляя судьбу пощадить его за своё предательство. Каждую ночь эта крыса видит двух мертвецов снова и снова, умирающих на его глазах, по его вине. Его кошмары натолкнули Беллатрису на разгадку её проблемы: Грейнджер способна терпеть физическую боль, предпочтя умереть и унести тайну с собой, но, если она увидит, как те, чью тайну она хранит, умрут, хотя бы в её мыслях, то не сможет больше терпеть. Порог самосохранения есть у каждого. Белла подвела измученное пытками тело к черте и изящно уничтожила разум, точно зная, что больше грязнокровка вытерпеть не сможет.

— Корнуолл, недалеко от Тинворта, коттедж Ракушка.

Слова слетают с губ, и их уже не остановить — они льются в самое сердце Беллатрисы, заставляя его трепетать. Она сломала девчонку, заставила её выдать тайну хранителя. Покорила свой воле.

Теперь вся она принадлежит только ей.

— Это было не так уж и сложно, мисс Грейнджер, — хлопая Гермиону по щеке, Белла ставит последнюю линию кровавого росчерка, навечно оставляя метку на девичьей руке.

Грязнокровка.

Грязную кровь не выжечь и не вытравить, она будет вечно течь в жилах. Вечность длиною в несколько часов, пока Беллатриса не кинет к ногам Грейнджер голову того, кого она предала и, наконец, не убьёт эту настырную девчонку, посмевшую вести с ней столь долгую игру. Верёвки исчезают, и тело, в котором уже нет никаких сил, падает на каменный пол. Беллатриса счастливо улыбается, наблюдая, как грязная кровь расползается, заполняя собой бессчётные выбоины пола. Именно здесь их место: в собственной крови у ног чистокровных.

Двери скорбно скрипят. Они хранят множество мёртвых тайн.

Множество чужих предательств.

У Гермионы больше нет сил: огнём горит изуродованная рука, из которой сочится алая кровь, смешиваясь с грязью каменной клетки, будто подтверждая, что она грязнокровка. Все абсолютно верно. В этот час здесь не было сказано ни слова лжи. Гермионе хочется смеяться от абсурдности собственных мыслей, но вместо смеха получается болезненный хрип. У каждого человека есть предел терпимости, свой она прошла уже очень давно, добровольно позволив Лестрейндж уничтожать себя, забирая все светлые воспоминания и мысли, надежды и мечты — все, что могло бы вылечить её однажды.

Мысли от боли начинают путаться и Гермионе мерещится, что рядом с ней Гарри. Он счастлив и стремится поделиться с ней своим счастьем, заполнить своим нестерпимо ярким золотым светом искренней любви и её. Ведь Поттеру были не страшны испытания турнира и все будущие жизненные невзгоды, он нашёл, с кем переживёт все бури. Золотой мальчик Британии влюблён в хрупкую серебряноволосую девочку из Франции. Улыбаясь сквозь боль и отчаяние, Гермиона цепляется за это вспоминание. Она думала, оно уже давно умерло и никогда к ней больше не вернётся. Воспоминание о том, как она учила Гарри Поттера воровать цветы из теплицы мадам Стебль.

— Великий Мерлин, что же она с тобой сделала?

Гермиона не знает, почему Гарри вдруг заговорил с ней, и почему в голосе его больше позвякивания столового серебра и шёпота кулуаров, чем свиста ветра и громких до хрипа бессмысленных споров. Она никак не может понять, почему холодные руки с длинными пальцами кажутся ей такими знакомыми, будто она чувствовала их на своём теле ещё каких-то несколько минут назад, но сейчас они оставляют за собой неистовый шлейф ласки и осторожности. Гермиона окутана запахом осени, но в аромате этом зреют плоды и щебечут птицы, а не тлеет листва.

— Пей, Грейнджер, ну же...

Привкусы различных зелий смешиваются на губах, невольно напоминая ей, что в каждый стакан воды было примешано восстанавливающее зелье. Невольно нашёптывая, что Беллатриса Лестрейндж старалась уничтожить её физически и морально, а её племянник изо всех сил старался спасти. Они были такими похожими: вышколенные по одним и тем же законам, присягнувшие одному и тому же злу, а на деле оказавшиеся столь разными. Гермиона слышит недовольные бормотания Драко, он растерян и испуган, не зная, какое заклятие нужно применить, чтобы остановить кровь, а каким можно продезинфицировать рану. Она знает названия этих заклятий, но молчит, её успокаивают импульсивные, чуть хаотичные движения Малфоя. Гермиону успокаивают его нежные, осторожные прикосновения, и почему-то она гордится тем, что весь он уже перепачкался в её грязной крови.

— Почему вы такие упрямые, чёртовы гриффиндорцы? Поттер, должно быть, уже несколько раз поменял хранителя тайны, как только узнал, что тебя схватили, — голос Малфоя звенит от напряжения, в нем нет растянутых гласных и всегда столь раздражающего жеманства.

В нем будто скрыта любовь.

Гермионе не хочется больше думать. Она и так уже отдалась ему, позволяя спасти, если он того пожелает, или убить, если таково желание его Господина. Все зависит от того, преодолел ли Драко свой предел терпимости или же нет. Нужные слова, наконец, приходят на ум: не с первой попытки, но заклятие срабатывает — изуродованная рука перестаёт ныть. Приятное онемение распространяется по телу и, если теперь оно захватит Гермиону полностью и больше она от него не проснётся, то не будет возражать. Драко подносит очередную склянку к её губам: вкус кроветворного известен каждому, кто хоть раз бился в этой новой войне с Тёмным лордом. Кажется, он ещё не преодолел свой рубеж: и дух и тело ещё служат ему.

— Почему с тобой так сложно, Грейнджер? — смахивая медленно текущую слезу с её щеки, шепчет Малфой. В его голубых глазах беспокойство и бесконечная, как и у Гарри, вера в счастливый конец всех историй.

— Нужно постараться, чтобы заполучить счастье, Малфой. Ничто не даётся легко, — зелья действуют, возвращая ей физические силы, но только нет никакого зелья, что заставило бы её забыть всю душевную боль.

— Чёртова пессимистка! То ли дело Лавгуд, она даже песни распевает, сидя в клетке, словно это курорт, — фыркает Драко, прислушиваясь к доносящемуся из соседней камеры поскуливанию.

Гермионе хочется вскочить на ноги и позвать Луну, чтобы спросить у неё, видела ли она мёртвую Флер в её камере и разговаривали ли они когда-нибудь, но она лишь прикрывает глаза, разбирая все тот же дурманящий мотив. Малфой укачивает её в своих объятиях, словно не в силах отпустить, будто стараясь забрать всю её боль себе.

Нахальный мальчишка, которому она разбила нос.

— Почему ты позволила ей так долго себя мучить? Зачем, Грейнджер?

Он задаёт вопрос, на самом деле не желая услышать на него ответ. Сердце Малфоя рвано бьётся от отчаяния: он не хочет быть тем, кто будет доводить людей до того состояния; не желает видеть на своих руках кровь убитых волшебников; ему не поднять волшебной палочки, чтобы создать на небе ужасную метку — предвестницу смерти. Драко Малфою не жить в мире, в котором не будет Гарри Поттера. Если сейчас Тёмный лорд вместе с ближним кругом убьют Поттера, то надежда, которую вселял во всех этот глупый мальчишка, посмевший отказаться от его дружбы, рухнет, погребая за собой всех, кто мог бороться. Забирая у него и эту упрямую девчонку, всегда все знающую наперёд.

Она посмела родиться с грязной кровью, чтобы искушать его вечно.

Невольно их чуть монотонные раскачивания прекращаются. Левое предплечье Драко охвачено огнём, словно Тёмный лорд призывает к себе всех своих слуг. Должно быть, он разгневан и хочет их всех покарать, будто они не справились, оказались не столь чисты, как ему хотелось. Задирая рукав рубашки, Драко с отвращением смотрит на горящую чёрную метку. Он ненавидит себя за то, что не смог избежать участи раба; ненавидит то, что родился в семье, у которой не было выбора; ненавидит то, что Гермиона видит метку раба на его руке. Невольно он понимает, что теперь они с ней помечены одинаково.

Чистокровный и грязнокровка.

Боль накатывает снова и снова, пока метка не начинает кровить, пока вся она не превращается в один ровный кровавый порез. Драко не понимает, отчего так случилось, но почему-то на душе его становится спокойнее. Гермиона улыбается, стирая кровь с пореза на его руке, смешивая их кровь, соединяя их судьбы.

— Ради этого, — чуть слышно хрипит Гермиона. — Ради того, чтобы у Гарри хватило сил убить Волдеморта.

Больше незачем терпеть боль и, прикрывая глаза, Гермиона откидывается на руках Драко, надеясь утонуть в переливчатом смехе Флер. Она слышит его повсюду, купается в нем, зная, что так рассмешить вейлу мог только Гарри. А это значит, что у него опять что-то не получилось: приготовить завтрак, спеть серенаду, подарить танец, выиграть в карты. Гермиона точно знает, что во всем этом — он мастер, но позволяет себе промахи просто чтобы поднять Флер настроение. Чтобы заполнить дом её переливчатым смехом и подарить немного надежды в сердца его обитателей.

Гермиона немного завидует их любви.

Гермиона слишком любит их.

Гермиона чересчур горда, чтобы отказаться от собственной идеи, какой бы безумной и опасной она не была.

В серебристом мареве топчется лунный телец, вырисовывая долгую дорогу к дому. На его гладком тельце белеют рубцы глубоких шрамов, но он упрямо танцует, греясь в лунных лучах. Он был схвачен мантикорой и был на краю гибели в ужасных когтях, но все же был отпущен на одну из собственных кривоватых петель.

Маленький робкий лунный телец оказался сильнее всех.

Он вывел непревзойдённый узор своей долгой жизни.

Гермиона старается не замечать, что вокруг неё множество звуков: жизнь кипит криками и скрипами, неловкими извинениями и торопливыми окликами. Воздух полон ароматов: пахнет свежим хлебом, корочка которого ещё хрустит, если сжимать его в руках; легко вьётся пряный аромат корицы и ещё что-то горьковатое, оседающее пылью, но сильнее всего пахнут орхидеи. Гермиона даже может представить себе хрупкие белые лепестки цветка. Ей почему-то кажется, что цветами усыпано все вокруг. Будто именно таким способом кто-то пытается огородить её от зла или перебить запах стерильности и горьких лечебных зелий.

— Милая...

Робкое слово повисает в воздухе, оплетая хрупкие лепестки орхидеи и позволяя им переливать его множеством колокольчиков. Гермиона всегда думала, что именно так работает вейловская магия: она не живёт отдельно от мира, а вплетается в него, становясь его нерушимой частью. Одурманенное теплом любовной магии, все вокруг стремится угождать вейле. Гермиона позволяет себе насладиться этой дурманящей связью, старательно отгоняя её от себя. Она не хочет больше погружаться в оцепенение, призывая образ Флер и Гарри, ей хочется покоя.

Её пальцы чуть сжимают, аккуратно, будто она разбитая фарфоровая кукла и каждое прикосновение к ней способно разрушить старинный шедевр. Гермиона не знает, является ли все то, что она слышит и чувствует, явью и не хочет этого узнавать. Ей нравится приторный запас орхидей, которых слишком много и которых она всегда почему-то соотносила с Драко Малфоем — он был в её мыслях таким же обманчиво прекрасным и избалованным. Ей хочется почувствовать запах простых ромашек, таких же чудных, как и Рон, но она не может уловить ничего больше. Лишь орхидеи, полынь и корица. Чуть грубоватые, шершавые пальцы ведут по её руке от пальцев к кисти, к предплечью, которое должно нещадно болеть, но она не чувствует этого, наконец, понимая, кто пытается её пробудить.

Больничный потолок безукоризненно ровный: в нем нет трещинок, плетущих свою паутину, и выбоинок. Он блестит стерильной чистотой, такой, какую можно создать только благодаря магии, и Гермиона выдыхает, поняв, что это и есть явь — она больше не в темной каменной клетке. Ей больше не нужно бороться за жизнь.

— Хэй...

— Милая....

Голоса сплетаются, и сердце Гермионы заходится: Флер и Гарри сидят на её кровати. На их лицах следы недавней битвы: правая сторона гарриного лица покрыта густой жёлтой мазью, он подслеповато жмурится, должно быть, из-за мази ему не удалось надеть очки. Флер улыбается, нежно смотря на неё, в её взгляде отражаются бесчисленные орхидеи, которые и правда почти заполонили палату. Волосы вейлы должно быть, были опалены, в неровном беспорядке они зачёсаны на бок, чтобы не касались перебинтованной шеи.

Она жива.

Они живы.

Все получилось.

— Почему ты так долго ждала?

— Глупая девчонка, ты хоть представляешь, как мы волновались?

Их голоса снова сплетаются, они не хотят думать, кто будет говорить первым, им слишком хочется высказать все, что они о ней думают. Все, что сдерживали последние месяцы в себе, произнося многочисленные молитвы всем Богам, которые могли бы их услышать. Не вытерпев, Гарри сжимает подругу в объятиях, пачкая её лицо своей мазью, оставляя на ней отпечаток, пахнущий так же, как и он. Гермионе немного больно и ребра слегка протестуют против такого захвата, но она сама не хочет его отпускать. Ей хочется снова и снова просить у них прощения, ведь она выдала тайну.

— Отпусти её, Гарри, сейчас ей нужен покой, — будто предчувствуя, что Гермиона начнёт просить прощения, Флер останавливает её слова, произнося свои. Гарри поспешно отпускает подругу, виновато улыбаясь, в его глазах блестят слезы, и он смахивает их, размазывая мазь по всему лицу, словно маленький ребёнок.

Я не должен лгать.

Навечно на его руке призыв к истине. Гермиона косится на свою левую руку, замечая затянувшиеся багровые следы, образующие её истину.

Грязнокровка.

— Все закончилось? — её собственный голос хрипит и кажется совсем чуждым этому месту.

— Да, — кивает Гарри. — Лорд Волдеморт мёртв, большая часть ближнего круга схвачена. Драко снял защиту с поместья и сдал всех остальных. Мы победили. Ты победила.

Дверь открывается, и целитель, смущённо улыбаясь, просит всех посетителей покинуть палату. Флер целует Гермиону в щеку, обещая, что придёт позже. Она не может не прийти — она поклялась, а уж если Флер дала клятву, то не откажется от неё никогда. Гарри поджидает её в коридоре, стараясь не смотреть на толпящихся там людей. Кто-из авроров, охраняющих крыло, взмахивает волшебной палочкой, создавая магическую пелену, чтобы никому из репортёров не удалось сделать сенсационный снимок для газет. Гарри бросает злой взгляд в их сторону, будь его воля, он бы применил силу, чтобы выставить всех посторонних из больницы Святого Мунго. Но их желания были ничем по сравнению с ликованием, что распространилось по стране, когда Волдеморт был повержен.

— Они хуже падальщиков, даже хуже льстецов, — сквозь зубы шипит Гарри, пропуская Флер в их палату. — Кингсли не сможет удерживать их долго. Рано или поздно нам придётся рассказать, кем был самый ужасный лорд этого столетия и как он пал. И что я должен буду им всем говорить?

— Правду. Ту её часть, в которую все они поверят, — тихо шепчет Флер, взмахом руки отпуская шторы и погружая комнату в приятный полумрак.

— Я предпочёл бы её забыть, — обнимая Флер, шепчет Гарри, нежно её целуя. Он прекрасно знает, что его девушка сильнее, чем кажется, но все его естество буквально рычит, желая оберегать её, чтобы больше не пришлось видеть слез в её глазах. Не видеть, как дрожит волшебная палочка в руке.

— Тогда солги, пусть они верят в пустоголовых храбрецов, которым на каждом шагу сопутствовала удача. Пусть никогда не узнают, на что этим храбрецам пришлось пойти, чтобы все они продолжали жить, — пожимает плечами вейла, стараясь не замечать грусти в любимых зелёных глазах.

Будь на то воля Флер, она забрала бы всю его боль и ненависть к себе, чтобы Гарри снова стал тем мальчишкой, что воровал для неё цветы. Она бы вернула к жизни всех, кого он любил, чтобы видеть радостный блеск в его зелёных глазах. Будь её воля, она сказала бы нет. Не разрешила бы им разрушать свои души ради других.

Их план был неприемлемым с самого начала.

Флер прекрасно помнила, каким был Гарри, когда вернулся из Хогвартса. Он уверял всех, что просто поговорит с профессором Макгонагалл, узнает, как идут дела у Ордена Феникса. Они только что обокрали Гринготтс, если однажды гоблины смогут вспомнить все те льстивые речи, которые она им плела, то Флер будет невероятно стыдно. К счастью, Гарри стер их память, когда чаша Хельги оказалась у них в руках. Вернувшись из школы, Гарри был полон решимости и бравого отчаяния, она всегда понимала, когда он готов был пожертвовать собой ради других. Он бросил покорёженную диадему на обеденный стол, сказав, что осталась лишь змея.

И тогда Гермиона предложила свой план.

Она все продумала заранее, много месяцев назад начав подготовку к этому безумию. Им нужно было заманить Волдеморта, чтобы он сам принёс им свои последний крестраж, позволил бы им себя уничтожить. Все было так просто, когда Гермиона говорила, увлечённая, как и всегда; счастливая, будто разгадала тайну вселенной. А Флер хотелось кричать, хотелось запретить им даже думать об этом, но все, что она смогла, лишь достать бутылку вина и разлить его по бокалам. После этого разговора она множество раз принималась их отговаривать, от души стараясь воздействовать на них своим даром. Но чем больше своей любви она вкладывала в мольбы, тем сильнее была их решимость.

Гермиона взяла на себя учесть хранителя тайны.

Учесть предателя.

Она должна была провести в плену несколько дней, прежде чем выдать тайну и отправить Волдеморта прямиком в западню. У Флер было несколько дней для того, чтобы уничтожить последний крестраж, отделяющий светлую сторону от победы. Пара дней, чтобы убить любовь всей своей жизни.

Гарри Поттер был последним крестражем Волдеморта.

Он узнал об этом, когда искал диадему в школе. Снейп, наконец, раскрыл ему все тайны Альбуса Дамблдора. На её руках были две жизни, которые она добровольно согласилась забрать. Сжимая в руках волшебную палочку, Флер рыдала. Какое ей было дело до волшебников Британии, если тех, кого она искренне любила, она должна была убить?

— Не бойся, милая, — тихий шёпот Гарри заполнял её мысли, словно это у него была дурманящая власть. Он сжимал её руки, направляя волшебную палочку прямо к своему сердцу, удерживая Флер от падения. — Я буду ждать тебя, где бы ни оказался. Я всегда буду тебя любить. А теперь скажи...

— Авада Кедавра...

Волна магии полыхнула, лишая Флер целого мира, обязывая её уничтожить одну-единственную тварь, из-за которой она потеряла свою душу. Отважное сердце Гарри молчало под её ладонью, и Флер завыла, вложив все своё отчаяние...

В один лебединый крик...

— Я дам им столько лжи, сколько они пожелают, чтобы никто в мире не узнал, на что пошла Гермиона ради этой победы; что пришлось сделать тебе, моя милая; и что там — за гранью, — соглашается Гарри.

Он нежно целует Флер, чуть сжимая её длинные пальчики, лежащие на груди рядом с сердцем. Ей теперь непременно нужно чувствовать, как бьётся его сердце. Им теперь не слишком хочется видеть рядом с собой волшебников. Не все они заслужили их победы.

Целитель заходит в их палату и вновь раздвигает шторы, впуская яркий дневной свет. Ему нужно проверить раны и нанести мази, нужно вылечить тела героев. Целителю и дела нет до их душ. Ровный слой мази вновь покрывает изуродованное когтями Сивого лицо Гарри; следы от зубов Нагайны на шее Флер покрывают свежие смоченные в противоядии бинты. Он даёт им зелье Сна без сновидений, надеясь, что неугомонная парочка хоть немного поспит. Целители не смогли заставить их сделать это после того, как позаботились об их ранах: Гарри Поттер и Флер Делакур, словно два цербера, сторожили беспокойный сон Гермионы Грейнджер.

Выпроваживая целителя прочь, Флер не испытывает никаких угрызений совести, хотя и обещала, что не будет использовать свой веловский дар обольщения в корыстных целях. В последние месяцы ей часто казалось, что этот дар ей и вовсе не служит, раз она не смогла удержать друзей от столь безумных поступков. Беря склянку с зельем в руки, Флер подносит её к губам Гарри. В их небольшой войне взглядов она непревзойдённый фаворит и победитель, ведь Гарри заставил её себя убить. И сейчас он примет из её рук любой яд и любую кару. Зелье быстро действует, и Флер просто стоит рядом со спящим возлюбленным, ощущая, как под пальцами бьётся его сердце. Это ощущение успокаивает, придавая сил. Привычным движением доставая палочку Гарри из чехла, Флер уже не чувствует никакой неприязни к этой палочке: она научилась ею пользоваться, она приняла её судьбу на себя.

Феникс способен возродиться из пепла к жизни.

В больничном коридоре репортёры толпятся вперемешку с аврорами. Весь коридор утопает в орхидеях, должно быть, Малфой скупил их все и в Лондоне ни осталось ни одного цветка. Мальчишка влюблён то ли в идиотскую храбрость, то ли беспричинно — просто влюблён и жаждет счастья и покоя для Гермионы. Щелкают затворы фотокамер, но Флер неважно, как она выйдет на этих фотографиях, если она вообще попадёт в кадр. Скорее всего, на фотографиях будут лишь трепетные лепестки орхидей и красные плащи авроров. Почему-то всегда, смотря на авроров, Флер вспоминает старинные легенды о короле Артуре. Для неё красные плащи, как символ рыцарства и горькой мучительной смерти.

Запирая за собой дверь палаты, Флер осторожно подходит к кровати Гермионы, присаживаясь на краешек. Сон подруги беспокоен и наполнен размытыми очертаниями, умирающих воспоминаний. Всю прошлую ночь они с Гарри наблюдали за этими хаотично меняющимися картинками её подсознания. Им нужно было знать, как ей помочь, как вылечить душу, которую она уничтожила, слишком стремясь защитить их.

Робкий лунный телец.

Придумывая тогда для Гермионы этот образ, Флер никак не могла подумать, что он окажется правдивым. Она просто хотела, чтобы ребята посмеялись, проведя вечер без забот и тревог, словно они обычные подростки, единственная забота которых быть такими же как все.

Ах, если бы они были такими как все.

Серебристая нить воспоминаний тянется за волшебной палочкой, унося с собой первое из мрачных воспоминаний. Флер извлечёт их все, лишит Гермиону трёх месяцев жизни. Вернёт краски, потускневшим видениям детства, заставит звенеть от самодовольства школьные воспоминания. Ведь Гермиона Грейнджер — мисс Идеал. Флер словно Клото, в руках которой нить жизни Гермионы, и она выправляет изъяны в уже готовом полотне: убирает зияющие прорехи, стирает грязь, вплетает новые крепкие нити взамен тех, что перетёрлись и в любой момент готовы лопнуть.

Флер самая искусная лгунья из них.

Поэтому она и меняет воспоминания Гермионы о плене, сокращая его срок, притупляя муки от пыток и боль от предательства. Она забирает у Гермионы все воспоминания об их ужасном плане, о том, на что эта упрямая девочка обрекла саму себя. Пальчики Флер аккуратно касаются багровых следов на предплечье подруги. Магия вьётся следом за её руками, лишая багрянец силы, превращая его в тонкие белые линии. Этой метки ей не смыть и воспоминаний о ней не украсть, но Флер все равно старается минимизировать ущерб.

Она слишком любит эту глупую девчонку.

Когда тело Гермионы будет здорово и разум справится с изменёнными и упрощёнными воспоминаниями, Флер начнёт возвращать ей правдивые. Чтобы Гермиона смогла справиться со всей той болью, что пережила, чтобы она не сломала её во снах и скрипах дверных петель. Однажды Флер вернёт ей все, но только тогда, когда Гермиона попросит.

А пока…

Она даст ей ещё немного спасительной лжи…


@темы: ГП, О вкусах, цветах и ароматах, фанфики